Кери Родригес знает, что экраны — это рабочий инструмент.
У нее пятеро сыновей. Четверо из них получают специальные условия обучения в школе.
«Когда у вас ребенок с планом поддержки при тревожности, а вместо учителя приходит замещающий специалист, который не ознакомились с его индивидуальным планом (504 Plan), он вынужден звонить маме, чтобы вместе выполнять дыхательные упражнения».
Это практическая польза. Это спасательные круги.
Но сейчас культура меняется. Законодатели считают, что экранная зависимость разрушает психическое здоровье, и решительно закрывают эту дверь. Они требуют запретов на использование устройств. По всей стране в законодательных собраниях штатов нарастает «технологический бунт» (techlash).
Проблема в том, что сеть слишком широкая. Она может захватить тех детей, которым действительно нужны цифровые спасательные круги.
Риск исключения
Родители и защитники прав людей с инвалидностью обеспокоены. Они не обязательно противоречат самим запретам. Некоторые соглашаются, что экраны нужно ограничивать. Но сам процесс? Он хаотичен.
Они чувствуют себя исключенными из процесса принятия решений.
Самбхави Чандрашекар из компании D2L видит ситуацию четко. Технологии辅助 (assistive tech) — это не игрушка. Они поддерживают функциональное и социальное выживание детей с особенностями развития. Цифровые инструменты часто заложены в индивидуальные образовательные планы, которые школы обязаны предоставлять.
Чандрашекар опасается, что достигнутые успехи смываются в политическую воронку. Законодатели не спрашивают мнение семей. Или спрашивают недостаточно.
Пока не сообщалось ни об одном случае, когда ученика бы фактически лишили доступа к устройству. Издание EdSurge не смогло найти ни одного примера.
Пока.
Больше, чем игры
Давайте посмотрим, что произойдет, если выдернуть вилку из розетки.
Дети с СДВГ нуждаются в напоминаниях. В таймерах. В медицинских оповещениях. Аутисты используют экраны для саморегуляции. Те, кто имеет нарушения зрения или слуха, полагаются на специальные функции доступности. Старшеклассник из семьи Родригес использует приложение для медитации, чтобы успокоиться.
Она говорит прямо: телефоны — это не игрушки.
Будучи президентом Национального союза родителей, она призывает к осторожности. Намерения, стоящие за законами, благие. Это правда. Но нельзя просто топнуть ногой и запретить детям использовать устройства, необходимые для выживания.
«Мы должны убедиться, что мы не топчем детей, которые используют эти устройства по важным причинам».
Права на грани
Напряжение связано не только с телефонами. Речь идет о стабильности.
Закон об инвалидности, в частности «Закон об образовании лиц с ограниченными возможностями» (IDEA), гарантирует доступ к вспомогательным технологиям. Но доверие разрушается.
Критики утверждают, что увольнения и сокращения в федеральных офисах по защите гражданских прав в эпоху Трампа сделали защиту шаткой. Непартийный отчет показал, что после этих сокращений доля отказов в рассмотрении жалоб учащихся на нарушение гражданских прав достигла 90% в конце 2025 года. Министерство юстиции даже отложило внедрение руководящих принципов по доступности, потому что школы просто не были к ним готовы.
Теперь мы видим законопроекты, предлагающие видеонаблюдение в классах для предотвращения физического удержания учащихся. Страх осязаем.
Непреднамеренная сегрегация
В большинстве законопроектов о запрете экранов есть «escape hatch» (выход). Они явно освобождают от запрета студентов с планами поддержки по инвалидности. Так делает Алабама. Так делает Теннесси.
Решает ли это проблему?
Возможно, нет.
Эндрю Канн из организации Understood указывает, что местные политики все еще могут ущемлять доступ. Инструменты, такие как экраны или предиктивный ввод текста, могут быть заблокированы. Эти дети нуждаются в них, чтобы успевать в учебе. То, что они являются медицинской необходимостью, не очевидно даже для тех, у кого нет официального индивидуального плана обучения (IEP).
Линдси Джонс из CAST соглашается. Законы часто оставляют реализацию на усмотрение школьных округов. Нет четких указаний.
Что в таком случае делает учитель?
Учитель, боящийся нарушить новый государственный закон, может просто сказать: «без экрана». Даже если в IEP написано «да». Даже если студенту это нужно для обучения.
Джонс отмечает, что студенты редко сидят в одиночестве в тишине за монитором. Это стереотип. Реальность заключается в интеграции. Но запреты создают изоляцию.
Если в классе установлен запрет на телефоны, ребенок, которому телефон нужен, может вынужденно сидеть в другом месте. В другой комнате.
«Это вызывает у нас беспокойство по поводу стигматизации».
Сегрегация через посредничество. Это уродливо. Это делает их отличными. Это делает их «другими».
Канн говорит, что разница усиливает стигму. Она выделяет детей. Образование должно происходить в наименее ограничивающей среде. Всегда.
Родригес беспокоится, что дети будут скрывать свои потребности. Они будут страдать в молчании, чтобы не стать социальными париями. Они выбирают страдания, а не выделение из массы.
Кто за столом переговоров?
Основная проблема — не сам запрет. Это вопрос о том, кто пишет правила.
Защитники прав требуют включения в процесс. Они не считают, что запреты должны исчезнуть, но слепые пятна должны быть исправлены. Семьи с нейроотличающимися детьми должны иметь голос в комнате.
Генеральные правила игнорируют фундаментальные человеческие различия. Это никому не помогает, особенно тем, кто находится на маргинальных позициях.
Чандрашекар говорит прямо: родителям нужно место за столом. Иначе система сломает тех, кого должна защищать.
Успеют ли школы разобраться до того, как будет слишком поздно?
